фрицу.
—  Слава тебе господи!
Елена оглянулась: старик в поношенном военном картузе торопливо крестился, провожая глазами «пушечки».
И снова шли и шли составы: на платформах — то лодки большие и длинные, как днище кораблей, то тягачи, чем-то смахивающие на грузовики, то крутобокие цистерны, то опять «пушечки», и старик снимал свой поношенный картуз и снова шептал: «Слава тебе, господи!»
Ермаковы подошли к скверику, открыли воротца в прошли к скамейке. Виктор Ильич бережно приложил руку к животу Елены и с гордостью произнес:
—  Живой...
Елена слепка улыбнулась.
—  Пиши, Виктор.
— Зачем об этом говорить.
—  Не забудешь? — и Елена склонилась к нему, хотела еще что-то сказать, как послышался за оградой чей-то охрипший женский голос.
—  Молодые люди, ай-яй-яй...
—  Не трожь, может, прощаются навсегда, — ответил мужской голос.
Не переставая, ухали гудки, отдавались гулким протяжным эхом в сосновом